Социально-значимый проект «Сычевка: люди, ценности, будущее»
Истоки подвига: «Крестьянская дочь»
Подвиги не совершаются сами по себе. Существенно значимы для понимания поступков человека его семья, воспитание, среда, в которой он формировался как личность. Обратимся к биографии нашей героини.
Суровой зимой 1906 года в деревне Кожанова Сычёвского уезда у бедного крестьянина Василия Буркина родилась дочь Ефросинья.
Фрося подрастала, в стране начинала укрепляться Советская власть. Грамотные родители решили, что любознательную девочку нужно послать учиться, хотя детей в семье было немало.
Ефросинья закончила школу 2-й ступени и педагогический техникум в городе Белый. По окончании техникума Ефросинья получила диплом учительницы.
Девушку отправляют в её родной Сычёвский район, в деревню Кузьмино, учить детей. Пять лет молодая учительница Ефросинья Васильевна обучает деревенскую ребятню.
Деятельная учительница организовала драмкружок, стала ставить самодеятельные спектакли. Спектакли захватывали крестьянских детей и округу. Спустя время о молодой активной учительнице узнали за пределами Сычёвского уезда.
Становление музейщика: Сычёвка и Ленинград
Уже в сентябре 1930 года Ефросинью назначают директором Сычёвского музея. До войны это был самый крупный музей в Смоленской области. Пять тысяч экспонатов хранилось в музее: редкие книги, картины, скульптуры, предметы быта из дворянских усадеб Шереметевых, Паниных, Ростоцких-Лобановых.
Деревенская девушка, которая никогда не соприкасалась с предметами роскоши, с огромным любопытством принялась изучать гравюры, редкие книги, альбомы.
Новое назначение потребовало новых знаний, и Ефросинья Васильевна едет в Ленинградские музеи, чтобы понять, как хранить и учитывать музейные экспонаты.
Целыми днями с блокнотом в руках она ходит по Эрмитажу (ей даже сделали специальный пропуск) и делает заметки, описания, конспекты. Музеи Ленинграда становятся её школой. Особенно часто она посещает музей Этнографии.
Спустя много лет она напишет в своём дневнике: «Если бы сказали мне, что ровно через одиннадцать лет Министерство просвещения назначит меня исполняющей обязанности директора музея Этнографии в эвакуации в Новосибирске, я бы подумала, что только в фантастическом романе возможна такая ситуация».
Как и в школе, в Сычёвском музее она создаёт различные краеведческие кружки для школьников и молодёжи, проводит экскурсии, читает лекции, организовывает передвижные выставки. Благодаря её стараниям музей становится центром культуры города Сычёвки.
Шёл 1939 год. В это время в Смоленском областном музее создавались новые отделы, и Буркину переводят в Смоленск на должность научного сотрудника-экскурсовода. Очень скоро коллеги по достоинству оценят её эрудицию и блестящие организаторские способности. Уже в феврале 1939 года она — заведующая историческим отделом, а в апреле 1941 года – заместитель директора по научной части. Она стала признанным специалистом-музейщиком. Совместно с сотрудниками работала над объединением и систематизацией коллекций отделов, составлением единой книги учёта. Разрабатывала экспедиции по области для сбора исторических и этнографических материалов. При этом особое внимание уделяла работе музея со школами города и районов.
«Город в огне»
Двадцать второго июня 1941 года – сложное, трагическое время для страны и для каждого человека. Не было в истории нашего Отечества более страшного испытания. В кратчайшие сроки вся жизнь перестроилась на военный лад.
В первые же дни войны немецкие бомбы упали на Смоленск, Рославль и другие города области. В ночь с 28 на 29 июня вражеская авиация сбросила на областной центр, помимо тяжёлых фугасов, 2,5 тысячи зажигательных бомб. Центральная часть города превратилась в пылающий костёр. Рушились здания, гибли люди.
Срочно были созданы Комитеты по эвакуации, которые занимались вывозом населения, и, конечно же, в первую очередь детей.
Материальные ценности тоже попали под обязательную эвакуацию, но в сложных экстремальных условиях о музеях забыли. Спасение ценностей зависело от организованности и подготовки самих музейных работников. Почти все мужчины ушли на фронт; женщины, имевшие детей, после первых бомбёжек уехали из города.
Военная обстановка заставила принять чрезвычайные меры по охране музеев. Из сотрудников были созданы санитарные и пожарные посты, которые несли круглосуточное дежурство. Днём музейщики уходили копать противотанковые рвы и сооружать взлётно-посадочные площадки на аэродромах.
Город бомбили всё чаще, ожесточённее, а от областных организаций никаких указаний не поступало. В ночь на 5 июля во время налёта загорелась крыша Иоанно-Богословской церкви, где располагался исторический отдел. Пожар смогли потушить, но стало ясно, что промедление с вывозом коллекций приведёт к их гибели.
Эвакуация: «Один вагон на всех»
Пятого июля 1941 года, после очередной массированной бомбёжки города, Ефросинья Буркина разыскала ответственного за эвакуацию музейных ценностей Алексея Гавриловича Соколова и попросила два вагона. Выделили один – товарный. Воинская часть дала машину с раненым шофёром. Началась спешная эвакуация, экспонаты возили днём и ночью в условиях почти непрерывных бомбёжек. Вывозили коллекции только из трёх отделов: из художественного и фондов – на автомобиле, из исторического – на телеге. Хрупкие предметы переносили на руках. Остальные отделы были заперты, сотрудники после бомбёжек уехали из города. На дверях собора висел огромный замок. Ключей у оставшихся сотрудников не было. В помещениях Успенского собора располагался музей с богатой коллекцией икон и церковных предметов. Все эти ценности были уже вывезены немцами.
Экспонаты вынуждены были грузить навалом, без упаковки, наскоро завернув в ковры, чехлы, занавески, тряпки. В течение суток, ценой невероятных усилий, загрузили вагон до потолка.
Всю работу по вывозу музейных ценностей возглавила Ефросинья Васильевна Буркина.
8 июля 1941 года
Мы начали свой рассказ с событий 8 июля 1941 года, когда отправляли последний воз с ценностями из исторического отдела. Это преимущественно были мелкие предметы (монеты-чешуйки, новгородские гривны, чарочки). Как только загрузили телегу и лошадь сдвинулась с места, раздался взрыв. Лошадь рванулась в сторону, поклажа посыпалась. Невозможно было в пыли и в суматохе разобраться, что где.
По мосту шли солдаты, скот, машины. Это был непрерывно движущийся поток. Что делать Ефросинье? Все эти мелкие ценности смешались с дорожной пылью, грязью. Ефросинья на миг закрыла глаза и заплакала.
Но временная слабость не взяла верх над волевой Ефросиньей. Буркина не растерялась, бросилась к командиру. Она в отчаянии кричала, уговаривала, цеплялась за его руку, и он остановил движущийся поток. Он организовал регулировку движения. Солдаты помогли Ефросинье Васильевне искать и складывать монеты-чешуйки.
Позднее, в городе Горьком, при пересчёте эвакуированного, сотрудники были потрясены: солдаты на дороге собрали всё до единого предмета. Какой же силой убеждения обладала эта невысокая хрупкая женщина, и какую ответственность за государственные ценности чувствовал командир, чтобы приостановить движение под бомбами по единственной дороге!
Горький: непринятые и забытые
Сложности эвакуации для Буркиной только начинались. На вокзале отказали в отправлении вагона с ценностями. Не до ценностей было в это время. Диспетчер, отправляющий составы, грубо оборвал Ефросинью: «Не до цирка сейчас!» Ефросинья поняла, что нужно срочно искать генерал-майора Лобачева, который мог повлиять на диспетчера. Как могла, убеждала в необходимости эвакуации: «Какой цирк, это же картины!» Когда паровоз уже буквально стоял под парами, генерал Лобачев дал распоряжение: прицепить вагон к эшелону с заводским оборудованием. В ночь на 9 июля эшелон ушёл на восток.
В город Горький прибыли только 24 июля. Но город категорически отказался принимать музей из-за перегруженности эвакуированными людьми, предприятиями, ценностями из центральных музеев. Смоленские экспонаты выгрузили на платформу, где они находились двое суток под открытым небом. И тут пришлось Ефросинье Васильевне добиваться встречи с местным партийным руководством, после чего ей разрешили переехать в здание, где уже размещались вывезенные ленинградские музеи.
В Горьком находились по ноябрь 1941 года. За это время разобрали экспонаты, уложили в ящики, картины вынули из рам и накатали на валы, составили опись. При подсчёте выяснилось, что эвакуировано 26 052 экспоната. Это были изделия из драгоценных металлов, клады, награды, оружие, документы, книги, живописные полотна, скульптура. С болью в душе многое пришлось оставить. Из богатейшего музея природы взяли только два чучела: енота уссурийского и выхухоли. Спасли и часть музейной документации, что послужило основой для составления списков потерь в период Великой Отечественной войны.
Жить сотрудникам в эвакуации было очень трудно. Зарплату не платили, из дома уехали в чём были, голодали.
Двенадцатого ноября 1941 года специальным эшелоном из 50 вагонов с ценностями ленинградских дворцов-музеев, Смоленского музея, Ленинградского музея этнографии и Горьковского художественного выехали в Сибирь. Станцией назначения был Новосибирск. К нашему специальному эшелону придали военизированную охрану из 5 человек, на каждой остановке у эшелона выставлялись часовые.
Выезжали в сравнительно нормальных условиях: музейное имущество упаковано, вагоны с ценностями запломбированы, есть охрана. Один вагон-теплушку, первый от паровоза, занимали ответственные работники музея и их семьи, всего 25 человек. Последний вагон отвели для военизированной охраны.
Вагон наш, хотя и назывался «теплушкой», но в нем было очень холодно — сквозняки, промерзшие, обледенелые стены. В дороге мы утепляли свое жилище: паклей заделали щели, пазы, поставили железную печурку, заготовили дрова.
Дорога в Сибирь: «Пожар в кукушке»
Восемнадцатого ноября на станции Горелики нашему эшелону дали паровоз, который работал на древесном топливе и почему-то назывался «кукушкой». Он не куковал, но на ходу выбрасывал такие огромные снопы искр, что ночью было светло, как днем. Мы опасались, что могут загореться вагоны, сказали об этом машинисту, но он заверил нас, что подобного еще не случалось, а дрова сейчас применяются, так как угля не хватает. Доводы, казалось, были убедительными.
Отъехали от станции не более 60 километров. Вдруг среди ночи уловили запах гари. Потом затлела крыша, вагон наполнился едким дымом. Мы очень растерялись и испугались не только за себя, но и особенно за вагоны, следовавшие за нами. Распахнули широкую раздвижную дверь, кричали изо всех сил: «На паровозе, стой! Горим!». Стучали в железо, свистели — ничего не помогало. Ни машинист, ни охрана нас не услышали.
Некоторые хотели выбрасываться из вагона. Женщины рыдали. Поднялась несусветная паника! И только громкое «По паникерам буду стрелять! Всем на тушение пожара!» как-то образумило людей. Сразу же нашлись и смельчаки, и средства тушения. К слову, тот, кто собирался «стрелять по паникерам», никогда не держал в руках никакого оружия, а на этот раз имел лишь обычный дворницкий свисток.
Начальник состава, привязавшись, влез на крышу, из вагона ему подавали воду, одеяла — и огонь мало-помалу отступил. Мы проехали в горящем вагоне около 20 километров.
Не было бы счастья, да несчастье помогло
И вот новая станция! Потерпевший вагон как раз остановился против вокзала. Мы все как один выскочили на перрон — черные, страшные, возбужденные, и все разом набросились на начальника станции — кто со слезами, кто с угрозами, кто с требованиями немедленно писать жалобу наркому путей сообщения. Начальник станции долго не мог разобраться, что за встревоженный «табор» взял его в окружение, он только озирался и пятился. А когда наша «ватага», подгоняемая 35-градусным морозом, влетела в помещение вокзала, то дремавшие тут одиночные пассажиры, подхватив свои вещички, стали исчезать.
А потом все происходило точно в сказке по щучьему велению: за полчаса залатали крышу нашей злополучной теплушки, дали теплой воды для умывания, напоили горячим чаем, выдали двойной паек хлеба и сахара и, что удивило, — сразу же отправили дальше. Так что не было бы счастья, да несчастье помогло!
На исходе тридцать четвертого дня пути, 15 декабря 1941 года, прибыли к месту назначения. Так вот он какой, долгожданный Новосибирск! Ярко освещенный огромный вокзал, перламутровое небо, мороз 45 градусов. Красота! Прямо на полотно просится!
Каждый из нас, ответственных хранителей, знал свои обязанности, знал очередность разгрузки вагонов, у каждого наготове были описи груза, нумерация ящиков, рулонов и т.п. Кажется, все было предусмотрено!
Но, увы! Новосибирск нас не принял, мотивируя тем, что город перегружен эвакуированной техникой и людьми. Нам посоветовали ехать дальше, в Томск, сказав, что там нас будто бы уже ждут.
В Томске действительно ожидал представитель горисполкома, но не для приветствия, как горько шутили в вагоне, а для того, чтобы сказать, что в городе совершенно негде размещать ценности музеев и что принять нас он не может. Отцепили только вагон горьковских театралов, чему мы были очень рады. Дальше ехать было некуда!
Посовещавшись, звоним в Новосибирск первому секретарю обкома партии. Объясняем, кто мы, что везем и что нас нигде не принимают. Ответ секретаря был телеграфно краток: «Возвращайтесь — примем».
Еще три дня ехали обратно, от Томска. И какая же была радость, когда, подъезжая к Новосибирску, мы увидели шесть грузовых автомашин и даже с грузчиками. Вот это встреча!
Лишний ящик: «Смоленск. Не кантовать»
К утру все музейное имущество было благополучно разгружено и перевезено в полуподвальное помещение театра оперы и балета, которое еще не было достроено. При разгрузке смоленского вагона оказался один лишний ящик. Что за чудеса? Ящик по виду наш, только очень тяжелый, на нем точно так же, как и на других, написано «Смоленск» и даже «Не кантовать». Но, правда, краска несколько иного цвета и почерк как будто другой. Мучила неизвестность.
Но вскрывать ящик в полуподвале было нельзя. Решила подождать!
Для людей отвели на один-два дня большую, пахнувшую стружкой комнату, без окон и без мебели, но очень теплую. Она показалась уютной и даже роскошной, особенно тем, у кого были обморожены носы, руки и ноги. А мерзли, обмораживались и простуживались мы часто — у нас не было ни теплой одежды, ни обуви. Время для всех было тяжелое, а для нас, уехавших из родных мест с серебром и золотом, янтарем, бриллиантами и дворцовыми реликвиями, оно было в тысячу раз тяжелее. И «теплое» отношение сибиряков никого не спасало от трескучих морозов, снежных буранов и проливных дождей.
Пока люди приходили в себя с дороги, новосибирские власти решали судьбу музеев так: имущество Смоленского музея передать в систему Новосибирского областного отдела искусств, хранение Ленинградского музея этнографии поручить хранителям ленинградских дворцов-музеев, директору же Смоленского музея предоставить право выезда в районы области для трудоустройства. Коротко и ясно! Но мне было абсолютно ясно и другое — если удалось спасти музейные ценности от огня, то уж здесь, в глубоком тылу, я сумею их сохранить и противостоять всяким «решениям», откуда бы они ни исходили.
Решение, таким образом, было опротестовано и в свет не вышло. Но после этого, естественно, стало труднее сохранять музейное имущество.
Выяснилось, что полуподвальное помещение не отвечает элементарным требованиям для хранения музейных ценностей — в нем сыро, ведутся электромонтажные работы, ходят посторонние люди, и один раз помещение заливало водой из лопнувшей водопроводной трубы. Необходимо было поднять все имущество хотя бы на один этаж. Но фойе первого и второго этажей были заняты ранее приехавшими сюда Третьяковской галереей и Ленинградским музеем Красной Армии, к тому же, хозяином здания являлся областной комитет искусств.
Борьба была трудная и неравная. Но все-таки она закончилась нашей победой, имущество Смоленского музея разместили на антресолях третьего этажа театра, по соседству с грузом ленинградских дворцов-музеев. Здесь было светло и сухо. Организовали круглосуточное дежурство, а несколько позже при входе в наше фондохранилище был установлен милицейский пост.
Первым делом вскрыла лишний ящик и ахнула — стекло! Полный ящик оконного стекла! Из озорства ли, из добрых ли побуждений солдаты, что грузили в Горьком, очевидно, прихватили где-то ящик стекла, по всем правилам учинили на нем надписи и поставили в наш вагон. Если б они знали — какую большую услугу оказали нашему музею! Немедленно был произведен расчет с рабочими. Ну чем бы мы рассчитывались, если бы не стекло? Зарплаты у меня не было, на местный бюджет музей не брали.
Рабочие остались очень довольны — стекло в то время было большой ценностью. За стекло же потом были получены и бумага, и вата, и гвозди, и даже кованый сундук с замком, такой необходимый для особо ценных экспонатов.
Реставрация и признание
Весь 1942 год продолжалась серьезная работа — реставрация живописи. Безотлагательной реставрации требовала живопись по дереву, особенно пострадавшая в дороге от Смоленска до Горького, и картины с рулонов.
Опытный реставратор — старший научный сотрудник Третьяковской галереи М.А. Александровский — много внимания уделил реставрации картин Смоленского музея. Он трудился и долгими вечерами, и в свои выходные дни. Плату брал самую минимальную, так как работал не из-за денег, а больше из любви к искусству. Правда, был момент, когда Михаил Александрович отказался продолжать работу, узнав откуда-то, что его труд оплачивается из личных средств директора. Но этот вопрос потом урегулировали — Смоленский музей вскоре был взят на местный бюджет и стал иметь небольшие средства на хранительские мероприятия.
Часто делали контрольные просмотры картин с рулонов и из ящиков и выбирали некоторые полотна для срочной реставрации, хранили их при особом температурном режиме.
Как ни странно, но потребовалась срочная (а не очередная) чистка старинного оружия. Оно стало покрываться ржавчиной, появились плотные темные пятна — предвестники раковин. С участием реставратора по металлу Е.И. Мышковского были предупреждены «заболевания» оружия, и при соответствующей упаковке и месте хранения оно пребывало потом в весьма удовлетворительном состоянии.
Ткани и головные уборы с жемчугом просушивали неоднократно, так как дорожное промерзание создавало в них устойчивую и повышенную влажность.
Новосибирск в те годы был особенно многолюден. Могли ли мы, хранители музейных сокровищ, не показать людям эти народные ценности? Мы показывали их различным делегациям, особенно военным, малым группам экскурсантов. Смоленский музей участвовал в выставке «Героическое прошлое русского народа», организованной в Доме Красной Армии. Были выставки (в хранилище) живописи, тканей, оружия, нумизматики. Серебро показывать было боязно, привлекалось лишь по 1—2 предмета.
Сибиряки знали, что в Новосибирске работает Смоленский музей, который ждет своего часа возвращения домой — в родной город. Они благодарили за выставки. Благодарил и секретарь обкома партии тов. Крылов. Он как-то сказал: «Спасибо за спасенное народное добро».
Знали Смоленский музей и многострадальную героическую историю Смоленщины и в госпиталях. Знали по лекциям и беседам. И неоценимой наградой были такие слова: «А я ведь тоже смоленец, я воевал за Смоленск, но не знал, что это такой замечательный город!»
Возвращение в Смоленск и открытие музея
Двадцать пятого сентября 1943 года был освобождён Смоленск. Спустя два дня Буркина приехала в город. В своём дневнике она записала первые впечатления: «Город лежал в руинах… Запах гари, дыма. Солдаты расчищали центральные улицы – Ленина и Советскую, убирали камни, завалы. Песком засыпали тёмные лужи крови… На гостинице «Смоленск» гордо трепещет красное знамя. На фоне страшных разрушений – это единственное, что радует глаз, вселяет уверенность в скорую победу… Через некоторое время это знамя мы снимем – будет уникальный экспонат нашего музея». Ефросинья Васильевна увидела не только сожжённый город, но и разрушенный, разграбленный музей. На дверях чудом уцелевшего здания музея «Русская старина» был прибит обрывок бумаги с надписью «заминир». После того, как сапёры извлекли фугасы из-под крыльца служебного входа, в здание можно было войти. Перед ней открылась страшная картина осквернения помещения и оставшихся экспонатов. От увиденного даже у такой сильной женщины дрогнуло сердце.
25 сентября 1944 года в отремонтированном музее «Русская старина» в семи залах открылась выставка «Великая Отечественная война на Смоленщине». В разрушенном, сожжённом городе открытие музея жители восприняли как праздник, оно было приурочено к годовщине освобождения Смоленской области от немецко-фашистских оккупантов. Надо отметить, что материалы, собранные Буркиной по горячим следам боевых действий, составляют золотой фонд ныне существующего музея.
В июне 1956 года в Смоленск приехал тот самый генерал Лобачев, чтобы разыскать Ефросинью Васильевну. Они бродили по залам музея, и она показывала собрание картин знаменитых русских живописцев. Тут были Репин, Коровин, Богданов-Бельский, Левитан, Маковский, Крамской, Куинджи, Поленов. — А вы посмотрите на это чудо: Айвазовский, «Девятый вал». — Ну, молодчина же вы, Ефросинья Васильевна, этукую красоту уберегли! — Ой, не говорите, сколько пришлось пережить.
— Геройское вы дело сделали… — Я тогда ужасно смелая была, — смущённо улыбнулась Буркина. — Как ругалась тогда на станции!.. Слезы душат, а я с диспетчером воюю…» Алексей Андреевич Лобачев, конечно, ошибся: в Смоленске нет «Девятого вала», но у нас есть не менее ценный «сухопутный» пейзаж Айвазовского: «Зимний обоз в пути». Но это не так важно. Важно, чтобы мы, смоляне, знали, какие сокровища искусства хранятся в наших музеях, помнили имена своих героев. А среди них — и имя Ефросиньи Васильевны Буркиной… Низкий поклон ей!
Когда будете в Смоленске, непременно зайдите в Художественную галерею на Блонье. Там Вас непременно встретит «Зимний обоз…» Ивана Айвазовского. Именно для Международной выставки во Франции 1857 года он создаёт серию «сухопутных» пейзажей «Богатство России». Один из них – «Зимний обоз в пути» — уцелел благодаря приобретению его княгиней Тенишевой. Следы трёх других потеряны.
Особенно живописна – прозрачная зеленоватость замерзшей воды. Синие тени от дерева, колодца, избы подчеркивают стужу зимнего дня. В белом — тончайшие оттенки голубого, жемчужного, розоватого… Гениально связаны воедино: пространство и форма. Вытянутое по диагонали изображение расширяет и без того огромный объём, напоенный искристым от изморози воздухом. Колкость инея на деревьях можно ощутить физически. «Зимний обоз» у Айвазовского — единственное большое полотно с изображением бескрайних заснеженных просторов. За него автор был удостоен высшей французской награды – Ордена Почётного легиона.
А ведь шедевр мирового искусства уже не одно десятилетие уютно располагается в стенах галереи благодаря крестьянской девушке Ефросинье из Сычевского уезда, которая в годы войны, совершила культурный и человеческий подвиг.
Евгения Симина